18:31 

Яблочные дни. Часть I. Глава 9

monzella Valeria
Эскарлота
Айруэлла

1


Щёлкнув, фыркнув, вспыхнули на каждой из четырёх свечей огоньки. Затем они дрогнули, послав в пляс тени на стенах, и послушно вытянули алые язычки, что расчистили мрак, погнали прочь затхлый запах. Чёрные бархатные перчатки легли на запылённую столешницу, следом за ними — золотая цепочка с солнышком Пречистой. Гарсиласо провёл пальцем по четырём отделанным рубинами золотым лучам, металл ещё хранил тепло его рук. Этим утром принц Рекенья почти не выпускал знак люцеанской веры из ладоней. Во рту пересохло от молитв, ноги не держали, голова кружилась от усталости. Гарсиласо осторожно выдвинул стул с выцветшим сидением алого бархата, со вздохом опустился на него, закрыл руками глаза. Наконец один, нет перешёптываний и взглядов, нет забирающегося в душу плача по мёртвой королеве.
Похороны матери дались её младшему сыну нелегко, едва ли легче, чем встречи с ней при жизни. Вот только в этот раз Гарсиласо действительно хотелось, чтобы госпожа Диана нахмурилась на него, сморщила нос, крикнула «Вон!», хотя бы махнула ему рукой, указывая на дверь. Но она не шелохнулась. Точёное, белое, безразличное лицо и такие же белые, будто восковые руки, вот и всё, что видел Гарсиласо, несколько часов стоя над гробом матери и читая молитвы. Отчего-то в его памяти остались влажный светлый локон на её виске, немного неровные маленькие ноздри, побелевшие ногти на руках. Стоило закрыть глаза, и он видел всё это, слышал собственный тоненький голос, тянущий молитву за молитвой, чувствовал, как бьётся сердце.
Её хоронили на рассвете, как праведницу, и только Гарсиласо знал, что отец был против. Король Франциско настаивал на ночных похоронах, как погребают грешников, тем самым провожая их не в Солнечное царство Пречистой, а в Залунный край Белоокой.
При помощи доводов о чести королевского дома Донмигель переубедил короля, и тот согласился представить королеву как чистую душу, но читать над ней молитвы отказался. По старшинству честь провожать душу королевы передавалась её старшему сыну Райнеро, но брата конечно не было, и оставался Гарсиласо. Младший, а теперь наследный принц Рекенья никогда так не волновался. Он знал все молитвы наизусть, но оказавшись в тёмном в предрассветный час церковном зале, перед телом матери, на глазах, должно быть, тысячи придворных, растерялся. Черный колет плотно облегал его, золотые застёжки вились под самое горло, непривычно тяжёлая цепочка с солнышком Пречистой оттягивала шею. Донмигель как мог успокаивал Гарсиласо, он и тогда был рядом, всего в десяти шагах, под амвоном. Гарсиласо слышал, как по залу пробежала рябь шепотков. От слуха не укрылось, как — неслыханное нарушение тексиса — его называли бедным крошкой, жалели, а когда через огромный витраж за алтарём пробились первые рассветные лучи, младший принц стал «ангелом». Отчасти такое внимание и одобрение знати Гарсиласо получил из-за повсеместного осуждения старшего принца, который не явился на похороны матери. Все поверили легенде о том, что Райнеро от горя сбежал, скрылся, чтобы пережить утрату.
Все поверили, а Гарсиласо не мог избавиться от ощущения холодной стали под подбородком. Брат обещал вернуться и убить... Так уехал ли он или просто выжидает? Гарсиласо взлохматил и без того непослушные кудри, шумно вздохнул, потёр горло. Хотелось пить, но он так спешил ускользнуть от свиты, от погрузившегося в траур двора, что скрылся в своём убежище, как только похоронная процессия вернулась в замок.
Убежищем младшего принца стала одна из потайных комнат. Когда-то Айруэлльский замок принадлежал герцогине Катарине Лериа, славившейся своей ревностью по обе стороны Амплиольских гор. Герцогиня любила мужа до безумия. Ей была невыносима мысль, что герцог делает что-то втайне от неё. Ревнивица приказала пробить маленькие дырочки — «глазочки» — во всех комнатах, где бывал супруг. Зная, чем он занимается наедине, донна Катарина была умиротворена и благостна. Герцог ви Лериа осознавал безумие супруги, но из большой любви ей ненормальное внимание к его досугу.
Странная чета покинула этот мир больше десяти лет назад, не оставив наследников. Замок отошёл короне, а полгода назад понадобился королю Франциско лично. Придворные притворялись, что рады смене мест. Донмигель ворчал, мол, королю негоже оставлять столицу без веской необходимости. Воинственный братец рвался к войску, до которого из Айруэллы было рукой подать. Гарсиласо заботило другое: как хорошо в замке Катарины Лериа устроены места для подглядывания и подслушивания. Возможности для шпионства оправдали самые дерзкие его ожидания, принц ликовал. За месяцы пребывания во временной королевской отцовской резиденции Гарсиласо успел найти четыре такие комнатки. Маленькие, с низкими потолками, все как одна погрязшие в пыли и паутине, но принцу они пришлись по душе.
Эту комнатку Гарсиласо нашёл первой. За спрятанной в стене потайной дверью оказалась узкая лестница, ведущая вверх до небольшой дверцы, за которой и скрывалась комната. Глазочком выходившая на кабинет отца, она сразу стала любимицей Гарсиласо. Ревнивица Катарина озаботилась красотой: «глазик» был заключён в медную окантовку. Гарсиласо доставал до него, встав на обитую бархатом скамеечку, и видел святая святых короля через изумруд в головном уборе Пречистой девы. Гарсиласо уже успел перетащить в убежище несколько своих книг, запас свечей. На маленькой скамейке лежало добытое одеяло, подбитое волчьим мехом. Эта скамейка, стол и стул, вот и всё убранство комнатки. Гарсиласо повернул замок в двери, тот тихонько скрипнул. Ключ приятно холодил ладонь, Гарсиласо оставил его в скважине. А ведь это Райнеро вскрывал замок, поддавшись на уговоры малявки, а потом дал этот ключ и согласился молчать о тайном убежище. И молчал. Как Райнеро удавалось одновременно быть старшим братом, о котором можно мечтать, и страшнейшим из ночных кошмаров, Гарсиласо не знал.
Принц вернулся к столу, посмотрел на стопку из пяти книг. Рядом, приросши к столешнице, стояла чернильница с навеки увязшим в чернилах пером и винный, облепленный паутиной кувшин и кубок. Айруэлльская ревнивица не раз строчила за этим столиком гневные письма дамам, заподозренным в кокетстве с герцогом ви Лериа, и пила вино. Принц Рекенья взял в руки верхнюю в стопке книгу.
— Ла мия кара молли, лашате ке ио нон ви май висто... — томик сонетов вольпефоррского поэта Пьетро Феруччо привычно лёг в ладонь. Гарсиласо запнулся на фразе, которую не единожды репетировал перед зеркалом. «Моя дорогая жена, пусть я никогда вас не видел...», обычно за этим следовал комплимент, но в это раз младший принц Рекенья не нашёл слов, кроме тех, что заучивал: — Пусть я никогда вас не видел, но я надеюсь, вы будете верны мне... — как будет по-вольпефоррски «верность»? «Федельта». Его жена будет счастливой, пусть и в чужой стране. Гарсиласо не допустит, чтобы она страдала, как госпожа Диана...
Гарсиласо не знал, насколько сносно звучит его вольпефоррский, но у него было ещё полгода, чтобы довести владение языком до совершенства. Жену для младшего брата тоже выбирал Райнеро. Вольпефоррская принцесса Бьяджа Джудиччи приветливо смотрела со своего портрета, оставшегося в Ласарильо. Когда Гарсиласо смотрел в ответ, то глупо улыбался. Она была красива. Невероятно красива. Правда, на собственном «сватовском» портрете Гарсиласо тоже получился красивым, даже старше на несколько лет, но почему-то верилось, что в случае Бьяджи Джудиччи художнику не пришлось лукавить. Весной принцу исполнится двенадцать, весной он впервые встретится со своей женой, которой уже исполнилось восемнадцать. Раньше Гарсиласо нравилось думать, что они могли бы вместе читать, гулять по патио, он и его такая красивая жена, а Райнеро бы завидовал. Сейчас за свою глупость приходилось краснеть. Если девушка не вскрикнет от ужаса при виде его косых глаз, а потом не сбежит от мальчика-мужа после первого же совместного дня, это можно будет считать победой.
Из волнений о пока ещё далёкой весне Гарсиласо выдернул женский возглас. Он почти подскочил на скамейке, захлопнул томик сонетов, будто читал запрещённую церковью книгу. Розамунда Морено гневно отчитывала кого-то в кабинете отца, этот высокий прохладный голос не спутать ни с каким другим.
— ... на грани смертельной глупости! Вы слишком мягкосердечны, герцог.
Гарсиласо отложил книгу. Что ж, сегодня он так долго молил Пречистую Деву об отпущении грехов, что этот грешок она ему точно простит. Принц придвинул скамейку к стене, забрался на неё с ногами и припал к отделанному медным ободком глазку. Металл холодил веко, сквозь чуть помутневшее стекло проступили фигуры трёх людей в чёрных траурных одеяниях. Их обступал серый монолит комнатных стен, угрюмость которого ни скрасила ни мебель красного дерева, ни тапестри, ни королевский герб над креслом короля Франциско.
— Сеньора, общение с вами исцеляет этот мой недуг, — от баритона Донмигеля равно сходили с ума и придворные дамы госпожи Дианы, и кухарки, а буквальное и фигуральное нахождение по правую руку короля делало его первым человеком в королевстве. — Сами видите, доказательств у нас нет и взять их неоткуда, Котронэ упёрся, и ничто не заставит его запеть по-другому. Ну, не пытать же его.
— Довольно! — король Франциско восседал в кресле, широко расставив толстые ноги, сжав сардельками пальцев подлокотники в форме вороньих голов, выставив вперёд голову с жёсткой чернющей гривой. При его виде Гарсиласо вспоминал хроники о вожде полудиких племён, объединившем те в Эскарлотское королевство. Вождь с аппетитом вгрызался в сырое, ещё дымящееся сердце, и сбрасывал врагов в яму со змеями. — Что доносят отряды, Мигель?
Канцлер Эскарлоты чуть наклонился в сторону донны Розамунды Морено, обратил к ней длинный, немедля отбросивший тень нос, будто чего-то от неё ожидая.
— Насмотрелись на Котронэ в его фиглярстве? — Розамунда Морено за раз нарушала несколько правил тексиса для эскарлотских дам: говорила со странной неторопливостью, держалась с возмутительной вольностью. Она занимала привычное место слева от королевского кресла, положив бледную руку на край округлой спинки. Гребень в её мантилье на целый палец превышал дозволенную высоту, а рука в любой момент была готова забраться на громаду плеча короля Франциско. Госпожа Диана её ненавидела. — Отчитайтесь перед королём в сводках от поисковых отрядов.
— Отряд, что выехал за Райнеро Яльте через Апельсинные ворота, бесследно исчез. Вероятно, стал жертвой блаутурских разъездов. Три отряда патрулируют выезды внутрь страны. — Канцлер завёл руки за спину и согнул их в локтях, на которых протёрся чёрный бархат колета. И почудилось, что круги под близко посаженными глазами проступили ещё явственней, нос заострился, согнулся клювом, по обыкновению подхватывая настроение хозяина. Сейчас это был совсем не тот Донмигель, у которого для младшего принца всегда находились леденец и доброе слово. Гарсиласо видел перед собой знатного дона, что служил у короля около десяти лет, пройдя за это время путь от воспитателя принцев до великого канцлера, и к тридцати двум годам имел абсолютно всё, о чём можно было мечтать. Теперь же то, что он делал во имя Эскарлоты, могло пойти прахом. Ведь он своими руками взрастил сатану, не учуял столь внушительным носом запах неверной крови. — Я отписал в Висенсию герцогу ви Ампурия. Наместник узнает то же, что и другие: ваше величество повздорило с престолонаследником, и своенравный принц спешно уехал из Айруэллы в неизвестном направлении. В случае появления его высочества в столице герцогу ви Ампурия предписано задержать его и поместить в башне святой Эухении.
— Юлишь, ви Ита! — король Франциско обрушил кулак на воронью голову.
Канцлер не побоялся наклониться к его величеству, и Гарсиласо пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его:
— На главной площади в деревеньке Нарреха были найдены мёртвыми шестеро солдат из городского гарнизона, которые составляли отряд герцога ви Куэрво. Мои люди, прочёсывая окрестности, подобрались к самым горам. Ваш приказ — и они заберутся ещё дальше. Вступим в переговоры с Блаутуром, если окажется, что беглецы восполь… — остаток реплики погас в раскате рёва, что испустил дважды обманутый король.
Сердце подпрыгнуло и застучало где-то в ушах, руки соскользнули с выступающего камешка в стене, скамейка дрогнула под ослабшими ногами. С трудом удержав равновесие, Гарсиласо с опасением взглянул на глазок в медной окантовке. За ним явно разыгрывалось нечто ужасное…
Кресло под королём Франциско ходило ходуном, он пытался выбраться, чтобы пуститься по кабинету косматой, почерневшей ликом бурей. Но подлокотники в форме вороньих голов смыкались по обе стороны его зада и, кажется, были куда более надёжной преградой, чем белая рука Розамунды Морено, соскальзывающая с содрогающейся громады плеча.
— Мразь! Дважды! Изменник! Я выпотрошу его! Этими вот руками! Он ещё учует запах своих горелых кишок!
Первым удивлением для младшего принца стало блозианское милосердие отца, в ночь смерти королевы проявленное к другу, сотворившему страшнейший из грехов верноподданного. Вторым удивлением оказалась способность у госпожи Дианы кого-то любить…
— Я сама дам вам щипцы, которыми вы сожмёте его сердце с тем, чтобы положить на жаровню, но сейчас, умоляю… Вас может хватить удар!
Младший принц, конечно, был при дворе только тенью, но тень просачивалась повсюду и ловила шепотки, смешки, вздохи в адрес Рамиро ви Куэрво, «благороднейшего и совестливого до пресноты». До того, как исповедь королевы разоблачила его, он слыл настоящим другом короля и хорошо относился к Райнеро, брал на столь желанную тому войну… И он нанёс королю удар в спину, и тому теперь, должно быть, ужасно больно…
Крики в кабинете звучали тише и реже, отец оставил затею выбраться из кресла и сел, сгорбившись, поникнув мохнатой головой, позволив белой руке Розамунды Морено гладить громаду плеча. Справа вновь оказался Донмигель, руки он заложил за спину, а носом сник в знак уважения к королевскому горю.
Гарсиласо мигнул. Представил, как его жена, невольно подражая свекрови, родит первенца не от него. Он же малявка. Заморыш. Какой из него отец. К весне он не сильно изменится. В свои одиннадцать он выглядит на девять, и чудо, если подрастёт через год-другой. Он не так давно узнал, что мужчины делают с женщинами, когда задёргиваются парчовые занавеси вокруг кровати. Узнал, случайно став свидетелем сцены любви Райнеро и матушкиной фрейлины, которые и занавеси задёрнуть не удосужились…
— Я допустил его побег! — от стона раненого зверя, раненого короля, по спине пробежали мурашки, но Гарсиласо скорее припал к глазку. — Этот демон в одиночку взял самые укреплённые ворота Айруэллы! Он вернётся и убьёт его…
Донмигель склонился к королю, взрезав носом пропитанный отчаянием воздух в пиетре от его виска:
— Кого, мой король?
— Моего сына! Мигель, где сейчас Гарсиласо?
Младший принц чуть не отпрянул, ему никогда не было добра от отцовской заботы. Чаще всего отец вспоминал о нём затем, чтобы вырвать из рук книгу, заклеймить её ересью и призвать младшего сына к совместной молитве.
— Вероятно, он у себя в покоях. Привести его?
— Нет, не нужно. Но как это — «вероятно»? Я должен знать о каждом его шаге и даже вздохе! Над головой наследника нависла небывалая угроза! Вам ясно, ви Ита?!
Розамунда Морено обняла разбушевавшегося короля за плечи уже обеими руками, которые, видимо, были у неё очень длинные. Король Франциско нашёл её пальцы, накрыл своими и выдохнул.
— Я позабочусь о том, чтобы принц всегда был под присмотром. — Канцлер ви Ита поклонился так низко, что чёрные волосы завесили лицо.
— Мы желаем вернуться в Висенсию, — задержал его король Франциско, вдавливая мякоть больших пальцев в вороньи клювы на подлокотниках.
— Мой король, боюсь, сейчас это невозможно.
— Не вижу преград.
— Франио, это опасно! — Розамунда нависла над левым ухом короля, Донмигель взял на себя правое.
— Согласен с донной Морено. Слишком рискованно покидать Айруэллу сейчас, когда внутренние отряды ещё не отчитались.
Дорога до столицы может оказаться последней как для вашего величества, так и для юного принца.
Гарсиласо судорожно вдохнул, рука легла на горло, защищая его, пытаясь прогнать холод стали у кадыка.
— Ты хочешь сказать, Мигель, — отец подался вперёд, шаркнула по подлокотникам ткань колета, — что королевская охрана не способна защитить своего короля от одного ублюдка и его папаши-прихвостня?!
— Он хочет сказать, — Розамунда махнула канцлеру ви Ита рукой поверх монаршей макушки, — что у бастарда могут найтись сторонники. Ваше величество сами сослали его, гм, друзей в родовые поместья после скандала с блаутурскими лазутчиками. Эти люди охотно отзовутся на клич демона и не пожалеют ради него своих жизней.
Король Франциско запрокинул лицо сначала к фаворитке, затем к канцлеру. Вставным глазом обоих давно было не испугать.
— Сделайте же так, чтобы дорога стала безопасной! Мы не желаем в страхе оборачиваться на любой шорох, ожидая увидеть эти демонские глаза! Он должен быть брошен к моим ногам до конца ноября, ты понял, ви Ита?
Скамейка покачнулась, руки взмыли в воздух, и Салисьо чуть не упал. Обретя равновесие, он стащил со скамейки одеяло, подбитое волчьим мехом, укутался в него и с ногами забрался на стул за письменным столом. В горле запершило от ищущих выхода слёз, он сжал в кулак солнышко Пречистой, на губах зарождались слова молитвы.
Они убьют Райнеро! Так нельзя, так неправильно, за что? Разве он не искупил свои грехи изгнанием? Пречистая дева, защити его, защити его, защити его! Ни одну женщину он ещё не возлюбил более отчаянно, чем Тебя…

*Пиетра (эскарл.) — мера длины, равная приблизительно 2,5 см.

2


За свои одиннадцать лет Гарсиласо Рекенья немало плакал по вине брата, оправдывая славу малявки, заморыша, плаксы, но сегодня он пролил лишь слёзы скорби и горя. Как долго он пролежал в тайной комнате, обняв подбитое мехом одеяло и видя в нём Райнеро с запёкшимися ранами на исколотой груди?... Пасмурный свет едва втекал в амбразуры окон, мимо коридоров с которыми Гарсиласо брёл к себе в комнаты. Закутанное тучами, солнце могло стоять в самой высокой своей точке, а могло оседать за Амплиольские горы. Никому не было дело до принца, тени принца. Помимо… ещё одной тени?
Сдавив в кулак солнышко, Гарсиласо вжался спиной в балюстраду лестницы, как опрометчиво он начал подъём! Тень ревнивой герцогини пробудилась, когда он один за другим раскрыл её тайны, и теперь стерегла дерзкого мальчишку на краю лестничной площадки, высокая, острая, неумолимая…
— Опасно, принц, ходить в одиночку в столь смутное время… — тень должна была с воем пронестись сквозь него, пронзая смертельным холодом.… Но вместо этого она плавно спускалась по ступеням, осыпая их шелестом юбок, и всё отчётливее обретала облик Розамунды Морено.
Гарсиласо оттолкнулся от балюстрады, поправил на груди солнышко, расправил плечи, пусть эта женщина видит, что заморыш встал на путь престолонаследника.
— Принц Рекенья должен быть выше страха, — он надменно припустил веки, вторя старшему брату.
— О нет, мой юный принц, второго Райнеро эта страна не вытерпит, посему будьте благочестивы, послушны и учтивы. — Розамунда Морено взяла его за руку, поразив сильной хваткой, провела вверх по лестнице и увлекла во второй из двух коридоров, что вёл в покои Райнеро и больше не освещался факелами. Вся отвага младшего принца ушла в ноги, приходилось шагать широко и уверенно, чтобы эта женщина не почуяла его испуга, слабости. Почему она прикоснулась к нему, сыну короля, раз она только графиня? Зачем ведёт в комнаты брата? В щеках затеплился стыд, неужели Треклятая троица узнала, что Гариласо подслушивал? Что же теперь, пристыдят, накажут, убьют?...
— Я — как он? — выпалил Гарсиласо до того, как страх бы сковал губы.
— Если бы я постучала в твои двери ночью, — Розамунда Морено склонила к нему вуаль, за чёрной дымчатостью угадывался длинный белый овал, как если бы вытянулся круг луны, — ты бы оскорбил меня, назвав суккубой?
Гарсиласо почувствовал, как горят уши. Плеснувшие перед глазами краски миниатюр из «Бестиария королевы Розмарины» чуть было не встали между ним и благочестием, учтивостью и послушанием.
Издав ломкий смешок, Розамунда Морено выпустила его руку и толкнула узкую дверь в покои беглого принца:
— Твой отец хочет увидеть тебя, и только попробуй разбить ему сердце.
Гарсиласо тихонько вздохнул, мать ли, мачеха, каждой он был одинаково не мил.
— Король, отец мой, я готов исповедаться. — Наверное, это плохая затея — представать перед ним, точь-в-точь повторяя слова, с которых Райнеро начинал покаяние.
— Приблизься к нам, сын наш. — Король стоял у окна, сосредоточенный и будто возвышенный, каким всегда бывал во время молитвы. Атлас колета до предела натягивался на могучей спине и, казалось, был готов затрещать от неосторожных движений, но то, что обсмеял бы старший принц, младший счёл признаком подлинного величия. Король должен не клониться к земле, а выситься над этим миром, тянуться ко Всевечному, что осенил его властью. Так сказал Донмигель, и коль скоро теперь Гарсиласо суждено унаследовать корону отца, может же он рассчитывать и на его стать?... — Тебя не должно было оказаться в часовне той ночью, но коль скоро Всевечный захотел, чтобы ты воочию узрел позор, павший на дом Рекенья, не мне противиться воле Его. Быть может, раскол в семье лишь укрепит её.
— Я буду благочестив, учтив и послушен, — слова прозвучали заученным уроком, но придали смелости наконец приблизиться. Показалось, он сошёл в склеп. О Франциско Рекенья шептались, что он весьма искусно избавляется от своих врагов. Его наследник мог
добавить, что и от близких — тоже. В комнатах Райнеро не было ничего от самого Райнеро. На кровати не осталось ни балдахина, ни простынь, распахнутый шкаф устрашал пустыми провалами, но самое ужасное случилось с молельней. Через открытую дверцу Гарсиласо видел образ Пречистой, завешенный чёрной тканью, и свечи, горевшие будто за упокой души.
— И коль скоро Всевечный назначил тебя не только нашим наследником, но и участником нашего правосудия, ты должен постигнуть несколько истин. — Конечно, причина, из-за которой отец завёл этот разговор, ужасна, но… как же Гарсиласо не доставало именно отца, не фанатика. Фанатик отравлял радость земной жизни. Отец же отражал стеклянным глазом свет, пуская солнечных зайчиков, и учил, как разобраться в жизни и с честью понести своё новое бремя. — Прежде всего, престол Рекенья для Рекенья. Душа моя холодеет при мысли, что чужак с поганой кровью мог воссесть на него.
— Король, отец мой… — Гарсиласо невольно оглянулся на Пречистую, которую совсем недавно просил о заступничестве для брата. Разве не лила она горючие слёзы под скорбной вуалью? — Что будет с… чужаком? Его убьют, потому что в нём нет нашей крови?
— Да, — роковое слово упало тяжело и глухо. — Это демон в человечьем обличье, Гарсиласо.
— Но он мой брат! — принц отважно вскинул глаза на короля Франциско. За смуглую, пористую и словно бы черневшую в приступах ярости кожу ненавистники прозвали имбирцем*, но прозвище, скорее, указывало на его жестокость. — Я не хочу, чтобы его убивали! Он же не виноват, что в нём нет крови Рекенья…
— Ты говоришь глупости, потому что ты ещё ребёнок и многого не понимаешь. — Отец наклонился к нему, положил на плечи Гарсиласо ручищи с чёрной порослью, от их тяжести подворачивались коленки. — Ты не боишься за свою жизнь?
— Боюсь… — Луна над ветвями яблони, крупные, скалящиеся зубы, в щетине запуталось несколько капель крови, в глазах плещет гнев. «Вернусь и убью!».
— Оставь демону жизнь, и он заберёт и твою.
— Но я не хочу носить корону, которая будет в крови!
— Престол Рекенья для Рекенья! — Король Франциско встряхнул его за плечи с такой силой, что зубы Гарсиласо клацнули. Пересохшее горло напомнило о себе болью и горечью. — И кровь королей течёт не только по твоим венам!
— Вы и меня убили бы, найдись во мне дурная кровь? — по щекам покатились слёзы. Гарсиласо отступил на шаг, погладил занывшие плечи. Взгляд к отцу не поднимался, запутавшись между рук принца. Соучастие в «правосудие» по локоть зальёт их кровью…
— Я убью любого, кто посягнёт на честь королевской семьи, — слова пробивали себе путь через рокот вдохов и выдохов. — И ублюдка Яльте притащат сюда в поганом мешке лишь с тем, чтобы я подтвердил, что этот выродок действительно когда-то приходился мне сыном!
Прозвучал жуткий звенящий грохот. Гарсиласо канул в звонкий колющий вихрь. Вокруг хрустело, звякало, лопалось, закрывшие лицо руки жалило, жгло! Король взревел. Гарсиласо понял, что его оттолкнули к стене, и осмелился убрать от лица ладони. Кисти были искромсаны кровоточащими царапинами, щеку и лоб саднило. У стены напротив, через кровать, валялся арбалетный болт. Перед наконечником исходила дымком пакля.
— Покушение на принца! Стража! На моего сына! — Франциско по пояс просунул погрузневшее тело в проём разлетевшегося окна. Высматривал стрелявшего.… Только солнце заступалось за негодяя. Гарсиласо был уверен, что отец не видит ничего, кроме разноцветных бликов. — Обыщите замок, достаньте мне ублюдка! Изувечьте его и бросьте мне в ноги, слышите?!
Беснующийся, едва не вываливающийся из окна король был последним, что видел Гарсиласо. Потом его окружили шумные железные люди и, оглушая запахом пота, чеснока и железа, потащили куда-то, где уже поджидала неизбежная Розамунда Морено. У неё оказались мягкие, приглушающие боль пальцы и когда-то красивое и нежное лицо.

@темы: Часть I, Яблочные дни

URL
Комментарии
2016-11-26 в 00:39 

Darvest
Спи, моя радость, усни - в Эльсиноре погасли огни
Прочитал)) Гарсиласо, как и прежде, вызывает сочувствие, очень красиво и душевно переданы его эмоции и напряжение, которое он сейчас испытывает. Момент с тем, как он расплакался, показался очень душевным и тронул. Этот мальчик вызывает к себе настоящее неподдельное сочувствие, кажется очень живым и убедительно написанным.

2016-11-26 в 19:53 

Marieli
Прекрасная, как всегда чувственная, красивая глава!
Присоединюсь к Darvest, но помимо сочувчтвия я прониклась к Салисьо уважением, он замечательно держался в такое трудное, горькое время, он молодец. Его состочние после похорон, мысли, воспоминания церемонии, описаны особенно ярко. У меня восторг, душа ребёнка на распашку) и так метко и правильно поданы маленькие детали, и мысли о невесте ловко, пусть они наивные, но они очень правильные) маленький человек переживает сразу столько всего, что не каждый взрослый вынесет.
Разговор Франциско и Розы с Мигелем заиграл новыми красками, пусть он теперь без Сезара, вышло очень ярко. Особенно Франциско, от этого персонажа настоящие волны энергии и эмоций. Его разговор с сыном даже пугает, но Гарсиласо здесь, как и раньше, смелый умница.

2016-11-26 в 20:15 

Kallery
Strange things happen in the dark (c)
Всеееем спасибо! Признаться, у меня эта сцена с Гарсиласо одна из любимейших в томе, а как он в начале трогательно, не осознавая того, изображает взрослого О_о
А невеста его не знает слова "федельта" , зато каково водиться с симпатичными демонами театра знает прекраснейше :D
Франциско буян, было очень нелегко его выписывать, и я очень рада, что с ним покончено х) Ну, там, дальше, в 20-какой-то главе.

2016-11-27 в 15:48 

Marieli
Kallery, подражание взрослому, а точнее старшему брату, я заметила, у Гарсиласо это так естественно получилось... мальчик очень устал и дествительно весь день изображал роль взрослого, вот и продолжил даже оказавшись наедине с собой...
Ох, честно говоря не представляю, что бы было, если бы Гарсилачо и Бьяджа правда встретились весной и она осталась бы в Эскарлоте женой младшего принца О_О

2016-11-27 в 16:45 

Kallery
Strange things happen in the dark (c)
Marieli, я не сомневалась, что ты заметила) Нууу, Бьяджа бы, конечно, любезно гуляла с юным мужем по патио, а вот без любовника ей было бы не обойтись, и Райнеро бы "крышевал" парочку >_< Не строю иллюзий в отношении прекраснодушия и моральных высот персонажей. Ну в смысле, я не говорю, что кто-то строит, просто излагаю свои взгляды х)

   

Яблочные дни

главная